Проповедь отца Алексия Гомонова от 02.10.2022 в Клубе во имя святых Петра и Февронии:
«Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.
Удивителен известный факт жития (биографии, говоря современным языком) святых Петра и Февронии, что они умерли в один день и час. Это очень удивительный факт. Это где-то уже не на уровне мобилизации, а на уровне передовой. Страшное дело. Ситуация, в которой прозвучала их высота чувств друг к другу и к Богу. На старости лет променяли жизнь в удобствах княжеских на жизнь монахов самой суровой категории – схимников. Их жилище – каменный мешок или неприглядное бревенчатое сооружение. Это впроголодь жизнь, в грубой одежде из мешковины. Это непрестанные молитвы, без жалости к себе. Службы, труды монашеские на старости лет. Каждый в своем монастыре: Петр - в мужском, Феврония – в женском.
Добровольно приняв на себя эти жестокие условия жизни, они возрастали в любви к Богу. Не роптали, не желали сделать задний ход. Просто заранее заказали себе двухместный гроб. А так как двухместный гроб не пригодился бы ни в мужском монастыре (так как Февронию туда никто не пустит умирать), ни в женском, то они договорились с работниками не монастырского храма – соборного, в центре города. И этот гроб там их ожидал.
И Петр, как старший, стал умирать. Не заболел, а стал умирать. И послал гонца к Февронии. Умирающий человек исполнен таких ощущений, настроений, переживаний, что тут ни до кого и ни до чего.
Приходилось видеть много умираний, разной степени тяжести, в разных условиях, так как это профессиональная обязанность (обязанность священника) – присутствовать и помогать умирающим, укрепляя их в этом сложном переходе. Переход в ту жизнь, отсюда - туда, сложен психологически, физиологически, когда душа отделяется от тела.
И вот он послал гонца. А она не умирала, занималась тончайшей вышивкой плата (какого-то полотенца). Она возвращает гонца к умирающему, у которого явные признаки умирания (он уже пошел по этапу, в последний путь): «Подожди, я еще не готова, потому что не готова вышивка».
(Никакой мысли о самоубийстве, суициде не было.) Они молили Бога, чтобы Он исполнил их желание не пережить один другого ни на день, желательно ни на час.
Петр и Феврония вместе были здесь (духом они не расставались, даже когда разошлись по разным монастырям). Хотели быть вместе и там.
Девушки, которые провожают своих мужчин по мобилизации, они желают быть с ними там! Чем угодно заниматься, только быть рядом. Если умирать, то вместе. Это нормально для истинно любящих друг друга.
Умирающий Петр получил от гонца весточку, что не готова, и продолжает умирать. У него зашкаливает давление, сердце, все плывет перед глазами, тошнота, рвота… Умирающий чаще всего освобождается от всех видов жидкости. Так организм освобождается, чтобы в свободном состоянии душа отделилась от тела. Эти ужасные, ни с чем не сравнимые, никогда не проходимые при жизни испытания, ощущения: всё вновь, всё невиданное. Как ни готовься, умирание будет тяжелым. (Великий Серафим Саровский был оповещен заранее Матушкой Божией.)
И вот он снова посылает гонца. Уже невмоготу терпеть: «Феврония, я умираю! Всё! Жаль, что мы не вместе».
Она возвращает гонца: «Ну я же еще не готова. Ну еще немножечко, подожди». Ну как ждать, когда не от тебя это зависит? Он во всей это войне чувств, в какофонии переживаний, в канонаде и грохоте, когда отделяется душа от тела. Уже последние ступени, когда непонятно, кто ты и где ты… Нет сил терпеть уже.
Но все равно в заботе о ней посылает гонца, еле шепчет: «Феврония, всё уже, не могу терпеть!» Вот что значит любовь, которую даже страшнейшие смертные муки не могут погасить, отнять!
Это как на передовой умирает, когда фугас рядом разорвался, а он еще думает о ком-то! Так Христос, умирая на Кресте, думал о Божией Матери: «Жено, се, сын твой». Рядом плачут Богородица и ученик. «Чадо Иоанне, се, матерь твоя». Эта ЛЮБОВЬ С КРЕСТА последние силы употребила на служение своим любимым. Вручил Богородице Иоанна Богослова как Матери. И в лице Иоанна Богослова всех нас, все человечество вручил Богородице как Матери.
В третий раз оповещенная гонцом, Феврония была готова. Завершила последний стежок, отложила в сторону готовое рукоделие, легла на лавку, сложила руки, и душа отлетела.
Господь принял их заслуги. Их многотрудная жизнь была исполнена тяжелых событий и переживаний, но они сохранили любовь друг к другу и к Богу. И Бог пошел навстречу. Они ушли в один день и час.
А потом началось. Отслужили панихиду по Петру, а наутро тела нет. Как это? Запертый храм. Воры? А какой смысл воровать покойника, пусть и князя? На нем ни бриллианотв, ни орденов золотых, только рубище.
И Февронию тоже не нашли наутро там, где отпевали. А потом прошел слух: они лежат вдвоем в гробу на двоих в соборном храме посреди Мурома. Это чудеса начались.
Разнесли их по разным монастырям со стыдом: как это женщина, пусть монахиня и усопшая жена, но как она может лежать вместе с мужчиной, пусть и мужем, рядом в гробу?
Опять послужили над ними (каждый день над умершими монахами служат службу). Заперли, а наутро опять все пусто. И так до трех раз. Потом поняли, что они должны быть похоронены вместе. Так их и похоронили, а затем обрели нетленными. И сейчас они вдвоем помогают нам.
Думать, умирая, почти умерши, о том, кого любишь! Смиренно просить о нем Бога дать один день, час смертный, думать друг о друге – это высочайший показатель любви друг к другу. Умирать от фугаса, разорвавшейся мины, если еще теплится жизнь после взрыва, и умирать от старости – это одно и то же.
Это страх и ужас для людей, не имеющих достаточной любви к Богу, к какому-то человеку – любимой, любимому. Это показатель запредельный для человека, возможный только для тех, кто всю жизнь обращался за помощью к Богу в разных перипетиях, ситуациях. Свв. Петр и Феврония имели огромный опыт обращения к Богу, и здесь это сработало.
А сейчас: просто не поняли друг друга, даже уже полюбивши друг друга, уже договорившись о свадьбе, уже обвенчавшиеся, подулись друг на друга, пожили порознь, понравилось («давай поживем каждый у своих родителей, может, отойдет от нас злоба друг ко другу»). А венчаных уже нельзя разделять! А тут пожили порознь, понравилась свобода борьбы со своей злобой, негативом к другому, и разбегаются.
Там, умирая, не расстались; здесь – «некомфортность отношений». И рушатся семьи.
Мы даже не знаем, что ценного в другом человеке. Я ищу вторую половинку, но не представляю, что может быть ценного в другой половинке. Ну если не сходить с ума от нее, то она должна зажечь такой огонь внутри меня, то все остальные чувства должны погаснуть ко всем остальным. Но ничуть не так! Это страсть, страстишка, страстище. И если построишь семью на этом огне, то ошибешься. Страсть угаснет, ослабнет, перейдет в противоположность – в ненависть. И пожалеешь, что руководствовался этим чувством. Да, это чувство выделило эту особу из числа других женщин, или парня из числа всех мужчин, но это ошибка.
Семью строят на других чувствах. Которые вырастают и ощущаются совсем другими органами чувств, чувствилищами – как говорят. Семью строят на чувствах более глубинных, вырастающих более медленно.
Вдруг однажды почувствуешь (это аналогия), что выкачали воздух, душно в комнате, нет воздуха. Начинаешь дышать, как дышат в горах, в высокогорье или на Севере: не хватает воздуха. На Севере растительности почти нет (я с Севера, с Воркуты), раскрываешь рот, хочешь надышаться, а кислорода мало. А зимой тем более не хватает кислорода.
И вдруг почувствуешь, что тебе очень не хватает этого человека, с которым рядом молился, трудился, встречался, никак не выделяя среди других.
И страстное чувство может волновать при отсутствии человека, а когда увидишь – как радостно.
И все-таки любовь - это что-то медленно растущее, медленно себя обнаруживающее, поэтому не нужно никогда спешить, в каком бы возрасте ты ни был. А в позднем возрасте тем более нет права на ошибку. Молодые еще могут начать жизнь в нескольких сочетаниях, хотя и им это лучше не позволять себе. Всякая ошибка оставляет трещину в сердце, незаживающую рану, брак. Это бракованная чашечка, из нее можно пить, но осторожно, от кипятка чашка может треснуть, любовь разлетится, семья может распасться от нескольких предыдущих браков пережитых.
Итак, когда дружишь, старайся контролировать себя. Точнее – анализировать свой внутренний мир. Еще до свадьбы, когда дружите. Все нескладушки как переживаются? Остро и надолго? Если не переборешь эту остроту переживаний, несовпадений точек зрения, ценностей жизни и прочего, то лучше оставь все это. Но не тверди себе: «Как-нибудь проскрипим, даже ссорясь, только чтоб не одной…» Нет, не надо! А если еще и дети будут, то все ваши нескладушки выразятся в уродовании психики и физики вашего малыша, птенчика, который потом может вырасти птеродактилем! Измученный, изуродованный переживанием ссор родителей, начиная от внутриутробного развития. Рождается противный птеродактиль, а не симпатичный пушистый соколик или ласточка.
Мобилизация. Уходят на фронт, хотя бы отложенный во времени. Это испытание великое. Здесь можно подумать: бери от жизни всё. А нельзя брать из жизни всё.
Там, где страсть, нелюбовь, то есть где ошибка, там можешь горько пожалеть, что поспешил. Лучше никак, чем ложно. А ложно, потому что впопыхах, как бы желая ухватить от жизни как можно больше напоследок. Ведь вернешься с фронта другим мужчиной. Нельзя ложно.
Как моего отца посадили. Отец не был ни партийцем, ни комсомольцем. Закончил Горный техникум Владивостока. А потом троцкисты запрятали его в тюрьму, да на Урал. Он отсидел, его девушка ждала. Потом появилась новая Конституция, и ему «припаяли» еще много лет отсидки, когда отец уже считал последние палочки отсидки, с Ниной повстречается снова, станет капитаном дальнего плавания или знаменитым инженером, когда доучится.
А она не стала дальше ждать, раз опять неопределенный срок. Вышла замуж за другого. Вот горе-то было какое. Я после смерти отца ездил к этой Нине во Владивосток. Несомненно, она любила, но неопределенный лагерный срок оторвал ее от любимого – моего отца. Приехал ей сказать, что он умер, не нашел ее.
Не надо трагедий. Измена всегда очень тяжело переносится всегда. Измена – это предательство, самое тяжелое, что есть в жизни. Это очень тяжелый удар, на всю жизнь память остается о нем.
Поэтому не спеши, даже уходя на фронт.
А так все нормально: помолились, попили чаек. Стараемся не в хороводе, а в огороде, не в хороводных условиях, а в огородных условиях, в рабочих моментах оценивать человека, наблюдать его. Там он более естественный, менее деланный. И будем очень щепетильны, сознательны в оценке. Не то чтобы головой в омут, а там куда вынесет (это лозунг большевиков).
А будем присматриваться. Потому что за внешностью, пусть даже самой непривлекательной, может скрываться такая верность, такая порядочность, такая готовность быть верной женой и матерью, отцом и защитником. Аминь.»
