Елена Александрова
...ПОТОМУ, ЧТО ЦЫПЛЁНОК - КУРИЦЫН СЫН
Жена тихо вышла из спальни сына и неплотно - оставляя тому спасительную жёлтую щелку - прикрыла дверь.
- Долго не засыпал? - спросил я, мельком глянув на часы.
- Ага, всё то же, - шепнула она. - Знаешь, он мне сегодня говорит: "Мам, я когда утром прихожу и её шапочку на полочке вижу, у меня - мурашки по коже..."
Наш сын, видите-ли, влюблён. Любовь - детская, страдания - взрослые. А может - наоборот. Неважно. А важно, что и то, и другое - самое настоящее. Ну что ж, пора, пора... Подготовительная группа детского сада - это ведь уже не средняя и тем более - не младшая. Не всем же быть такими "поздними", как я. Я-то впервые - зато навсегда - влюбился в четвёртом классе...
***
...Первого сентября Вера Николаевна вошла в класс с новенькой:
- Лена Голубева, - прошу любить и жаловать.
Лена посмотрела на меня и сердце, замерев, пропустило удар.
- Садись, где хочешь, - обратилась к Лене Вера Николаевна, шевельнув рукой в направлении парт, - где есть свободные места...
Я мысленно поклонился три раза не знаю кому, за то, что он оставил на второй год Серёжку - моего бывшего соседа по парте, и чуть-чуть подвинулся к окну, делая пустоту возле себя ещё более зияющей. Лена робко улыбнулась и двинулась в моём направлении. Но когда она поравнялась со второй партой, сидевший за ней Юрка громко сказал:
- Вера Николавна, да пусть ко мне садится - Петрова-то уехала...
- Спасибо, Юра, - внушительно кивнула Вера Николаевна, и, обращаясь к классу, добавила, - сразу виден взрослый человек, не говорит "не хочу с девчонкой сидеть".
Лена нерешительно остановилась и каким-то странным - женским - взглядом посмотрела не меня.
- Садись, Лена, садись, - поторопила Вера Николаевна.
Я опустил глаза. Лена вздохнула и отвернулась.
Последующие семь лет, стоило мне поутру увидеть Ленин старый портфельчик по соседству с Юркиным, две мысли начинали крутиться у меня в голове - "как прекрасна жизнь" и "за что мне такая мука"...
Да, тут вот ещё что... Моя фамилия - Курицын. Остальное дорисуете сами. С такой фамилией мне доставалось и раньше. Но не сильно. "Сильно" началось в том же четвёртом классе.
Однажды Вера Николаевна принесла в класс пластинку с записью передачи "Радио-няня", надеясь (и небезосновательно), что потешная троица сможет лучше разъяснить детям правила писания "ци"-"цы", нежели она сама. Из этой передачи мы с большим интересом и удивлением узнали, что "цыплёнок" по какому-то блату пролез в исключения и пишется теперь так же, как говорится. "Почему?" - спросил один из взрослых оболтусов на пластинке. Второй мгновенье помолчал, оставляя мне шанс выброситься из окна, и выпалил: "Потому, что цЫплёнок - курицЫн сын!"
С этого дня словосочетание "потому что цыплёнок - курицын сын" стало произноситься примерно с той же частотой, что и "хуизондьютитудэй", то есть раза два в неделю. И каждый раз класс ржал, будто слышал эту блестящую шутку впервые. Не смеялись трое - я, Лена и почему-то Юрка.
В пятом классе на субботнике к Лене привязался какой-то старшеклассник. Так, шутки ради. Кажется, он не хотел её толкать. Она сама его оттолкнула и упала, споткнувшись о бордюр. Раздался смех. Лена встала и побежала в школу - мыть разбитую коленку ну, и поплакать уж заодно. А когда она скрылась, я с разбегу боднул детину в живот. Драться, разумеется, я не умел. Оно тогда и не понадобилось - так, началась было какая-то возня, хотели ввязаться ещё парочка до кучи, но прибежали учителя и всё быстро рассосалось. И мы стояли - пыхтящие и грязные, когда подошла Лена, улыбаясь мне сквозь слёзы. Старшеклассник отправился восвояси и Юрка крикнул ему вслед:
- Ещё раз к нашим девчонкам подойдёшь.., - и, поднимая с асфальта Ленин портфель, обратился к Вере Николаевне, - я отведу Голубеву домой - она хромает вон...
Я опустил глаза. Лена вздохнула и отвернулась.
Классе в шестом мы поехали на экскурсию. В автобус - по требованию Веры Николавны - первыми вошли девочки, заняв лучшие - у окон - места. Потом, гомоня и толкаясь, полезли пацаны. Я был одним из первых и ещё от двери приметил свободное место рядом с Леной, которая смотрела на меня со своей странной улыбкой. Но только я двинулся по проходу, Юрка, шедший сзади, заорал на весь автобус: "Ленка, скажи, что возле тебя - занято!" И его кроличья шапка полетела на пустующее сиденье.
Я опустил глаза. Лена вздохнула и отвернулась.
Однажды в седьмом классе кто-то из пацанов выудил из моего портфеля тетрадку со стихами, и, войдя в класс, я увидел Полякова, стоящего на парте в позе Ленина и декларирующего как раз те вирши, где имя "Лена" повторяется раз двадцать. Увидев меня, все загоготали, а Лена смущённо улыбнулась. К Полякову подошёл Юрка и вырвал тетрадку:
- Не лапай. Не твоё.
- Твоё, что-ли?
Юрка молча свернул тетрадку в трубочку и сунул в карман.
Я опустил глаза. Лена вздохнула и отвернулась.
На годовой контрольной по математике в девятом классе Юрку отсадили от Лены - чтоб не помогал. Лена прочитала задание на доске и беспокойно заёрзала. Когда до конца контрольной оставалась четверть часа, Лена показала за спиной два пальца. Юрка, который сидел прямо передо мной, начал было читать вторую задачку второго варианта, но я ясно видел - ему не до этого. Он ещё свой вариант не закончил, а годовой пятак по математике был ему необходим. Я бросил свои задачки и принялся за Ленкину. Минут через десять я ткнул Юрку: "Ленке передай..."
Когда работы были уже собраны, Лена обернулась с улыбкой тихой благодарности, вначале угодив взглядом в Юрку.
Я опустил глаза. Лена вздохнула и отвернулась.
На выпускном был объявлен "прощальный вальс" и Лена через весь зал улыбнулась мне. Я напрягся и, дав себе мысленно хороший пинок, пошёл... Впрочем, Юрка подскочил первым:
- Пойдём, соседка, станцуем... В последний раз...
Я опустил глаза. Лена вздохнула и отвернулась.
В Москву мы прикатили вместе - Юрка - поступать в своё Бауманское, Лена - в театральный, я - в Литературный. Они поступили, я - провалился. В последний перед отъездом вечер ко мне в общагу пришла Лена. Увидев её, я вздохнул и как-то забыл, как дышать. Всё так и случилось - на вздохе. И уже потом, вдыхая и выдыхая с наслаждением, как будто не дышал до этого не полчаса, а последние семь лет, я смотрел на её странную - такую женскую - улыбку и слушал:
- Ты больной, Лёша... Ты больной на всю голову... Ты думаешь, все эти годы я ничего...
И тут я должен объяснить. Я вовсе не хотел докапываться до причины... Наоборот - мне это было до того пофигу, что с какой-то небесно-идиотской лёгкостью я спросил:
- А... Ты что - с Юркой поссорилась?
И тут Лена действительно посмотрела на меня, как на больного:
- В каком смысле?..
Я прочухал, что спросил что-то не то... Но было уже поздно.
- Может, ты думаешь, я ему в отместку сюда явилась?
- Да нет, я...
- А может ты думаешь, что я беременная, и пришла замуж напрашиваться, чтоб свой позор скрыть?
Тут я совсем забуксовал, потому что даже такой тормоз, как я, не мог бы подумать, что Лена беременная. То есть, это, наверное, шутка... Но взгляд у неё совсем не шутливый...
- Да нет, ты не поняла...
- А знаешь, пойду-ка я и в самом деле к Юрке - он, по крайней мере, не такой... курицын сын!..
Дверь за Леной захлопнулась, а я подумал, что лучше всего мне б провалиться в тартарары. И надолго.
...Что я и сделал, загремев осенью в морфлот.
Вернувшись через три года домой, я бродил по улицам, вспоминал Лену, и думал о том, как далеко она сейчас... Вечером я решил зайти в "Кулинарию", где мы когда-то лопали пирожки с печёнкой, сбегая с уроков. Но и тут не повезло - только я потянул за дверную ручку, кто-то потянул с другой стороны:
- Мы закрываемся уже...
Но я дёрнул - ещё по инерции - и увидел...
Серый халат и швабра в руке. Она то ли похудела, то ли просто осунулась. Красота поблекла, но именно поэтому стала совершенной. Законченой. Боттичелливской.
- А... Привет.
- Привет. Вернулся?
- А... Ты что тут?...
- Работаю.
- Уборщицей?!
- Нет, почему... Продавцом.
- А?., - я кивнул на швабру.
- Да, это... Так. Подрабатываю. После работы...
- А театральный?
Лена с какой-то тёплой грустью улыбнулась:
- Да какое... У меня ж семья.
И всё следующее непостижимо растянутое мгновенье я понимал с неизведанной до этого ясностью, что всё давным-давно просрочено, но что именно эти печальные глаза, и странную улыбку, и покрасневшие от воды кисти рук, и ноги в стоптанных туфлях мне суждено любить всю жизнь.
- Большая? - тупо спросил я.
- Да нет... Я и сын.
- Чей?
- Твой.
От солнца отвалился кусок и упал мне на голову. Поэтому последующее я плохо помню. Возможно, я шёл сам, а может Лена тащила меня на себе, как раненого бойца. Кажется я что-то бормотал. "Как его зовут" или "брось, сестра, не донесёшь" - не знаю. Очнулся я у ограды детского сада, за которой копошилась всякая мелочь.
- Подожди, я сам узнаю...
Несколько детей сидели в песочнице и был среди них один... Опустив руку с поднятым совочком, он легко и мечтательно смотрел куда-то поверх деревьев, поверх домов, поверх нас с Леной..
- Вон тот цыплёнок, - указал я, намекая на нелепую - кажется, с чужого плеча - жёлтую курточку.
- А... Как ты догадался?
Я судорожно кашлянул и срывающимся шёпотом выдавил:
- Потому, что цыплёнок - курицын сын...
***
Не он первый, не он последний. Влюблялись и до него. Так-то оно так... Но своего жалко. Я кивнул в сторону спальни сына и сказал:
- Ну, пусть он её к нам пригласит... Поиграют с компом там...
Лена посмотрела на меня то ли извиняющимся, то ли извиняющим меня взглядом:
- Лёш, ну что ты... Он не сделает этого никогда...
- Почему?
И она опять улыбнулась своей странной улыбкой - той самой, с какой смотрит на нас нежнейший, самый светлый из Его ангелов, - и тихо сказала:
- Потому что... цыплёнок - курицын сын...
...сердце сжималось, но вера в то, что все будет хорошо не покидала. Замечательный рассказ, такой трогательный и такой жизненный! Спасибо Елене Александровой и Максиму!
